(окончание) читать начало, продолжение.

3. Деревянные железки и развесистые клюквы.

Почему статью Александра Николаевича «Суперэтатизм или социализм» цитирует по всем правилам (то есть с указание авторства) один лишь Александр Николаевич? А потому что, несмотря на наукообразную форму изложения, здесь на каждом углу раскиданы деревянные железки, а столетние сучья развесистых клюкв покрывают своей сенью целые томные аллеи. Их вроде бы и хочется многим «процитировать», но материал этот настолько сыр и необработан, настолько противоречив, что роль автора – собравшего со всех уголков земного шара эти скандалы-слухи-сплетни и выдавшего их одной кучей в одной «научной» статье – тут совершенно не видна. То, что бедного Александра Николаевича никто всерьёз не признаёт автором этой концепции – вовсе не следствие научной недобросовенности остальных левых публицистов, а только в том, что его роль в научном переосмыслении существовавшего в СССР обществ, роль его «суперэтатизма» в этом, исчезающее мала. Это лишь одна из многочисленных, равных друг другу донаучных концепций, лишь собирающих и «вчерне» обобщающих сырые «опытные данные», но не претендующих ещё на собственно науку. В экспериментальной физике этим делом занимаются, в основном, суперкомпьютеры – а вот для общественных наук таких суперкомпьютеров не изобрели. Процесс сбора «опытных данных» об обществе, в котором мы живём, формализовать значительно сложнее, если вообще возможно: процессы здесь длятся годы и десятилетия, и, в отличие от физического эксперимента (длящегося от силы несколько месяцев), исследователь всегда вовлечён в свой «эксперимент» сам, и не как врач, ставящий опыт на себе – тело врача в этом случае является для него таким же «чистым объектом», как субатомная частица в синхротроне для физика, – а именно как исследователь, общественный деятель, человек «как совокупность всех общественных отношений». И именно в силу столь слабой возможности формализовать первичный анализ данных обществоведческих «экспериментов» – концепции, наподобие «суперэтатизма», многим из своих авторов кажутся чем-то абсолютно уникальным, «равным самим себе» – в то время как именно научная ценность каждой из такой концепции, взятой в отдельности, бесконечно мала. И лишь во всей своей совокупности – в бесконечной сумме своих бесконечно малых – они могут дать своего рода «экспериментальный фундамент» для построения цельной, практически применимой, общественной теории.

Вернёмся, впрочем, к деревянному железу, описываемому в серьёзном журнале. Не верите что так может быть? А вот пожалуйста, читайте: «основные характеристики социалистического (коммунистического) общества: это бесклассовый безгосударственный нетоварный строй прямой демократии…» Нормам русского языка это вроде бы соответствует, в научном журнале опубликуют. И всё же, «безгосударственный строй» означает буквально отсутствие всякого государства, в том числе и «прямой демократии (демократии участия)». Что же это за фрукт такой – социализм? Одновременно и безгосударственный и государственный строй? Такую манеру изложения можно встретить у Гегеля, например, – но у него это всегда лишь постановка проблемы, за которой всегда следует её разрешение в духе «отрицания отрицания». А вовсе не скиданные в одну нерасчленённую кучу «признаки» того или иного «Абсолюта».

Некий Шапинов, опубликовавший на лефт.ру «разгромную» рецензию под громким заголовком «Суперидиотизм или социализм» умудрился не заметить того, что и социализм, и суперэтатизм у Тарасова выкованы из чистейшего деревянного железа. А заметил лишь то, что Тарасов заявил об отсутствии о коммунизма «первой фазы»: как же так, ведь Великий Ленин, цитируя Великого Маркса, написал что там две фазы и ни фазой меньше! Впрочем, в чём-то прав и Шапинов: и если у социализма одна фаза, то она должна быть именно такой, как получилась у Тарасова – государственно-безгосударственной. Очевидно, что это противоречие разрешается в том незатейливо-гегельянском духе, что сначала следует отрицание капитализма в первой, государственной фазе, а потом следует следующая фаза – отрицание отрицания, отрицание государственной фазы – фаза без государства, сиречь «безгосударственная». Но ведь как изящно Тарасов обставил своё скидывание в одну кучу «признаков» первой и второй фазы коммунизма, в то время как вторая есть отрицание первой!

При этом я, естественно, игнорирую сталинистское разделение коммунизма на две ступени — социализм и коммунизм, — как изобретенное специально для объяснения того, почему строй СССР не соответствовал представлениям основоположников научного коммунизма о социализме. Конъюнктурность и заданность этого «изобретения» сталинской науки очевидны. Следовательно, надо вернуться к марксовому пониманию, а именно, что социализм и коммунизм суть синонимы.

 Естественно, в «Капитале» Маркс употребляет слова «социализм» и «коммунизм» без разбору – ведь в «Капитале» его интересует не политическая революция пролетариата, а более глубокие процессы. Не течение рек истории, а движение её литосферных плит – которое определяет рельеф. А реки текут, сообразуясь со складками местности (хотя и сами, в известном смысле, изменяют эти складки), а вовсе не с желаниями тех или иных деятелей, которым вдруг шлея под хвост попала – и понадобилось срочно поворачивать эти реки вспять. Однако, вот что можно встретить, читая «Экономическо-философские рукописи 1844 года»:

Коммунизм a) еще политического характера, демократический или деспотический; b) с упразднением государства, но в то же время еще незавершенный и все еще находящийся под влиянием частной собственности, т.е. отчуждения человека. И в той и в другой форме коммунизм уже мыслит себя как реинтеграцию или возвращение человека к самому себе, как уничтожение человеческого самоотчуждения; но так как он еще не уяснил себе положительной сущности частной собственности и не постиг еще человеческой природы потребности, то он тоже еще находится в плеву у частной собственности и заражен ею. Правда, он постиг понятие частной собственности, но не уяснил еще себе ее сущность.

Коммунизм как положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства предшествующего развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т.е. человечному. Такой коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; он есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он – решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение.

«Сталинистское разделение на две ступени» (а то и на три: сначала политический, потом безгосударственный, и потом ещё – «как завершённый натурализм = гуманизм») налицо. Не иначе как Давиду Борисовичу Рязанову, опубликовавшему эту рукопись в 1932 году, её подсунул только-только закончивший институт Марк Борисович Митин. А Генрих Ягода (хоть по должности это, может быть, было положено делать самому Менжинскому) долго пытал будущего директора института Маркса-Энгельса-Ленина утюгом, пока тот не приписал митинскую рукопись знаменитому классику и не переписал её от и до, старательно подделывая марксовские каракули. Что ж – всё же эта детективно-шпионская история более правдоподобна, чем сайнс-фикшн с «Планом Даллеса» в главной роли.

 Я мог бы добавить к этому то, что Ленин в «Государстве и революции» специально заостряет внимание на том факте, что «засыпающее» в «первой фазе», при «социализме» государство – это именно «прямая демократия (демократия участия)» – какой, без сомнения, является Советская власть. Что «ошибся» Ленин лишь в том, что это государство прямой демократии, вместо засыпания, стало «с усилением классовой борьбы» стремительно бюрократизироваться и отчуждаться от рабоче-крестьянских масс. Митин и Юдин, как и предсказал товарищ Сталин, прорыва не сделали – но технику дела знали хорошо и поэтому как в воду глядели: классовая борьба между победившим рабочим классом и «слугами народа» действительно крайне обострялась. И вылилась это «усиление» к 80-м годам в то, что рабоче-крестьянские массы, накушавшись фразочками про выполнение и перевыполнение планов, чугуном и сталью на душу, равно как и прочим волюнтаризмом революционной бюрократии, кинулись её свергать – под предводительством таких идеологов, как Валерия Новодворская и, в какой-то мере, Александр Тарасов. Аналогичные процессы протекали и в Европе 60-70-х, где социал-демократическую бюрократию свергали леваки, вроде Кон-Бендита… чтобы освободить место для тэтчеризма. Аналогичные процессы, под названием «культурной революции» протекали в Китае.

Также можно к этому прибавить и то, что строй «прямой демократии, демократии участия» (в русской революционной традиции – власть Советов) есть в полном смысле слова тоталитаризм – не в том смысле, что здесь общественная собственность господствует над частной (как думают различные идеологи «открытого общества»), а наоборот – отношения всеобщей частной, коллективной собственности (то есть частная собственность, доведённая до своего абсолюта) господствуют над человеческими индивидами. Коллективное здесь властвует, так или иначе подавляет индивидуальное – а поэтому не представляет собой общественного в полном смысле. Однако, подавление это необходимо, так как без него нечем компенсировать одичание – становящееся при капитализме уделом большинства.

Смех смехом, а вот что пишет Тарасов молодому троцкисту Марку Васильеву – через 15 лет после изгнания «первой фазы» из своей теории.

М. Васильев находит у меня то, чего у меня нет: а именно, что революционные суперэтатистские государства «сами по себе» (как он написал) «станут зонами социально-экономических и культурных антикапиталистических экспериментов». Где это я писал «сами по себе»? Не сами по себе – а в результате сознательной целенаправленной политики революционного руководства и революционных масс! На основе изучения негативного опыта Октябрьской и других суперэтатистских (этатистских) революций – и беспощадного уничтожения малейших ростков термидорианского перерождения. И никакого «диалектического» скачка (как это мне приписывает М. Васильев) от суперэтатизма (этатизма-III, этатизма индустриального способа производства) к социализму (коммунизму) – а только этот строй может быть безгосударственным – я не предполагаю. Никакого социализма не может быть до тех пор, пока капитализм и индустриальный способ производства не будут ликвидированы во всем мире. Это надо сказать прямо – и не рассказывать сталинистских сказок о «социализме в одной, отдельно взятой стране» и «земном рае и росте благосостояния». Поэтому и социализм – дело отдаленного, постиндустриального будущего, а дело победившего революционного суперэтатизма (этатизма-III) – это заложить материальные, культурные и психологические основы для будущей социалистической революции. В какой форме произойдет эта революция (революция против суперэтатизма, этатизма-III) – я не знаю, и не мое дело знать. Сама общественная практика выяснит это – и случится это много позже нашей с М. Васильевым смерти (если, конечно, левые догматики – в том числе троцкисты – своим догматизмом не сделают всё возможное для того, чтобы максимально помешать совершению антибуржуазных революций, – и дело дойдет до исчерпания капитализмом природных запасов планеты; а на разграбленной планете, конечно, никакого коммунизма – кроме разве что казарменного – быть не может).

Вот так вот! Создавай непрозрачные анклавы, строй там суперэтатизм, «этатизм-III»… В общем, ты, Марк, будь так добр, наломай мне побольше моих любимых, клюквенных (а свои обычные, берёзовые то есть, – себе оставляй, они мне нахрен не нужны – неинтересно уже мне на них смотреть!) дров – а я буду их изучать в своём «Фениксе» – и другим, таким же как ты, сказочно-малолетним долбоёбам, результаты такой вот продуктивной переработки передавать. Сам я, конечно же, участвовал по молодухе в «революции против суперэтатизма, этатизма-III», в «беспощадном уничтожении ростков термидорианского перерождения» – но теперь дурочку гну при редакцях «Левой политики» и «Скепсиса», да ещё по всяким заграничным конференциям ваньку валяю. Поэтому тебе скажу – ей-богу, не знаю, в каких таких этаких формах происходит революция против «суперэтатизма». И вообще не моё дело об этом знать, и не твоё – у меня о чём-то спрашивать!..

Чувство дежавю меня не обманывает. Тарасов изгонял с таким скандалом и треском «сталинистскую теорию двух фаз» только затем, чтобы освободить место для «тарасовской теории суперэтатизма», наскоро переменив лингвистический конструкт «социализма в отдельно взятой стране» на «суперэтатизм в непрозрачном для империализма анклаве Сопротивления»! Со всеми вытекающими – бойкотом языка метрополий и так далее. И при первой попытке обратить внимание на то, что все его кухонные рецепты партизанщины есть, мягко говоря, собачья чушь (если не сказать – сознательная провокация, хотя и сомнительно, чтобы подобная нелепица могла быть сочинена сознательно – хотя бы и со злым умыслом) – скандалит не хуже всякого ортодоксально-сталинистского догматика! С той только разницей: догматик ссылается на вещи, проверенные временем и практикой, и его ошибка лишь в том, что он прямо применяет их к «отрицанию отрицания», к дважды изменившейся, но сходной во многих внешних чертах, реальности. А волюнтарист выдумывает теорию для себя, революцию для себя. А потом либо лезет со всей этой пальцем деланной ерундой ко всем вокруг и получает ото всех вокруг пинки, – которые иногда как слону дробина, а иногда и больно, очень больно заезжают по лбу (правда, это ведь не повод для уныния: ведь если мне дали по лбу – то я радикал! меня боятся!), – либо тихо съезжает с катушек у себя дома.

И ведь скольких дурацких ошибок можно было избежать, если прежде чем взяться за публикацию чего-то, где свалены в одну кучу противоречивые скандалы-слухи-сплетни о социализме и развесистая «антисталинистская» клюква, где безо всякой связи дана куча общих мест других теорий и пара собственных, кухонных измышлизмов – элементарно прочитать чего-нибудь у Маркса, а конкретнее – первую главу «Немецкой идеологии». «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние». Ну ладно, кто ж Маркса-то читать будет – он же памятник! Но хотя бы цитатник Маркса можно ведь было изучить и понять!

Так почему бы не изучать это действительное движение, уничтожающее теперешнее состояние (отчуждение)? Но нет – Александру Тарасову, видимо, доставляет странного рода удовольствие придумывать для кого-то инструкции «Как вести городскую герилью», писать разного рода «Самовоспитания к смерти за Революцию», выступать со всем этим бредом на научных конференциях (на которых, по-видимому, и другие выступают с подобным же бредом – если не могут никак повлиять на своего товарища по цеху) - и заниматься копаниями в ультрарадикальных сектах и секточках разного рода, тщась найти в этой среде кого-нибудь, кто смотрел бы на него как на Пророка, с благодарностью воспринимая весь этот феерический поток противоречивых инструкций и идиотских придирок! А найдя там тех, кто занимается в лучшем случае со штангой в спортзале (в худшем – сочиняет ррреволюционные программы – за которые иногда оказывается в тюрьме, или варит «кису» во всяких, хорошо если эмалированных, кастрюлях – которая «почему-то» чаще всего взрывается у этих горе-террористов в руках, а вовсе не под каретами обер-полицмейстеров) – пишет про них очередную статейку в духе «Ах! Какие они все нереволюционные и смешные!». В то время как ему радоваться надо этому. Ведь окажись там настоящее Непрозрачное Революционное Подполье, Территория Сопротивления – Тарасов бы и подумать про него не успел (а уж тем более не успел бы пикнуть, тем более – написать статью!), как его кокнули – как сознательного или бессознательного стукача. Потому как в таком подполье сидят, как правило, люди серьёзные, военного склада ума, которые прекрасно осознают: если какой-то олух царя небесного будет их анализировать, а потом ездить с результатами такого анализа по конференциям – их самих очень скоро кокнут. И у которых что со стукачами, что с просто идиотами разговор короткий – как хотя бы у того же Губкина. Так что Тарасову – вот горе-то! – не суждено ни проанализировать Революционный Опыт какого бы то ни было Истинно Великого Революционного и Непрозрачного Движения Сопротивления, ни тем уж более рассказать о нём своим Революционным Потомкам… Сбудутся ли когда-нибудь мечты наших анархов и нациков, – подрезать Александра Николаевича где-нибудь за углом, – или им точно также же не суждено сбыться – для этого неважно.

4. Вместо заключения. Многоточие…

Критикой остальных клюквенных дров, которые наломал Тарасов в своих статьях и которые в концентрированном виде сформулированы в «Суперэтатизме…», можно будет заняться позже. В этой статье начата лишь критика политической практики постсоветских левых и их политической, идеологической, теоретической методологии. Нераскрытыми остаются все теоретические вопросы, слегка затронутые в «Суперэтатизме…» и начисто отвергнутые в «Мировой революции - 2». Начисто отвергнутой оказалась именно эклектика «новых левых» – которая, всё же, значительно более продуктивна эклектики доведённого до логического конца революционного волюнтаризма. Именно поэтому здесь я, возможно, во многом повторю ту часть «Суперэтатизма…», которая была, очевидно, почерпнута Тарасовым из внешних источников, но не была им переосмыслена. От собственных, выстраданных и осмысленных, слов – так легко не отказываются.

Это, во-первых, возможность существования двух «общественных строёв» но базисе одного, «индустриального» способа производства. Один из «строёв» принадлежит гению Тарасова, другой – неверно понятый им термин, обозначающий весь способ производства в его целостности (со всеми сложными отношениями между базисом и надстройкой), а вовсе не «строй», понимаемый как изолированная от базиса надстройка. Удивительно: с негодованием отвергнув то, что один из «строёв» говорил сам о себе – Тарасов безусловно принял на веру то, что говорил о себе другой, «парный ему».

Во-вторых, это роль т.н. «интеллигенции», – которую можно, конечно же, называть в духе тарасовского романтизма «агентом будущего в настоящем» (Ален Даллес, строчащий коварные планы уничтожения Руси-матушки с романом «Вечный зов» под мышкой – это, в таком случае, представитель дезинтеллигенции) – но такое её определение приближает нас, разве что, к пониманию природы Васисуалия Лоханкина. Вернее – представляет собой плод некритического восприятия Лоханкиным своего абсолютного Я, возникающее вследствие неспособности оного противопоставить расчленённое не-Я расчленённому Я, в силу чего его абсолютное Я никак не определяется не-Я и вместе с тем никак не может определять противостоящее ему не-Я.

В «Мировой революции - 2» Тарасов отказывается от всякой массовой интеллигенции вообще - объявляя её «паразитическим» пролетариатом стран империалистического центра. «Паразит» он только потому, что постоянно боролся за уменьшение своего рабочего дня и увеличесние зарплаты, - и, в конце концов, вынудил «свою» буржуазию вынести трудоёмкое производство за рубеж. Туда, где пролетариат не обладает той организованностью и тем опытом. «Паразитом» западноевропейский рабочий стал поневоле. Вынужденный же паразитизм называется безработицей.

В-третьих это совершенно абсурдное противопоставление некоего Знания – товарам народного и производственного потребления. Противопоставление это имеет место быть в бытовой жизни, но которое вовсе не обязательно переводить с русско-кухонного на русско-научный. Любой произведённый со-знательно, со знанием дела предмет – будь то хоть картошка с огорода, хоть синхротрон, хоть «Троица» Рублёва, хоть даже мыслящая голова самого Александра Тарасова есть конкретное единство материи и «Знания», есть овеществление этого знания. И поэтому голова Александра Тарасова – когда он издаёт очередную серию комедийного блокбастера «Революция не всерьёз - N» – вполне может являться товаром: если его наймёт, наконец-таки, главный потребитель его пасквилей – ФСБ. Некоего же абстрактно-одухотворённого Знания, существующего вне предметов человеческого потребления – которые можно разобрать и изучить их устройство, вне культурных артефактов – которые представляют знание при посредстве некого языка, вне, наконец, мыслящих голов людей – которые всё это знание впитывают, перерабатывают и таким образом производятся – иными словами, находящегося по ту сторону мира, Знания с большой буквы - не существует. Знание само - продукт материального мира, особый род материи. Этот род материи, этот род материального производства изучают профессионалы-логики.

Частной собственности противостоит не просто любое, абстрактное знание, а лишь его общечеловеческое значение. Благодаря которому производство знаний не сводится к производству носителей информации, – которые можно ею наполнить, и присваивать и отчуждать как товар. Хотя именно товаром, и не чем-либо иным является любая конечная форма знания – некий конечный вывод из исследования, экспертное заключение, или даже законченное стихотворение. В то же время практика исследователя, творца, на которую стихийным историческим развитием «надета» форма труда - безразличного к собственному процессу производства «осязательного», конечного результата (например - экспертного заключения), который, к тому же, нужен вовсе не исследователю, а его нанимателю - взрывает изнутри эту форму практики, являющуюся предпосылкой отношений частной собственности. Применение же компьютеров и роботов на производстве - как материальных, так и духовных ценностей - в определённом смысле уничтожает противоположность между трудом физическим и умственным: компьютер, будучи универсальным орудием труда превращает пролетария в придаток к особой, универсальной машине, универсальный придаток к машине, а сам процесс его труда в процесс универсального самоотчуждения. Но было бы ошибкой видеть в этом универсальном отчуждении лишь тотальную - телесную и духовную - деградацию, хотя на первый взгляд дело обстоит именно так. Именно эту деградацию видит Тарасов, говоря о «мещанском стаде» - противопоставляя ему неких «творцов». «Мещанское стадо» представляет собой универсальный пролетариат, и, хоть никакими «творцами» оно не революционизируется (по крайней мере, путём пропаганды ими «непрозрачных анклавов Сопротивления») это «стадо» производит всё, в том числе даже подлинных Творцов.

Знание же в своей «натуральной» форме - это ремесло, узко-практический, прикладной навык, передаваемый от отца к сыну, либо от мастера к подмастерью в цехе и зачастую охраняемый как секрет - не только не противостоит отношениям частной собственности, но и является одной из её предпосылок. В то же время, несмотря на то, что такое знание в полном смысле «неотчуждаемо от его носителя» – оно, совсем напротив, отчуждается им самим. В пользу капиталиста, использующего это практическое знание, эту способность к практическому труду – как неиссякаемый источник прибыли. Это противоречие между «неотчуждаемостью» рабочей силы вообще и практической необходимостью её отчуждения – и привело Маркса к выводу: что именно этим противоречием будут взорваны отношения частной собственности. Что революционным субъектом является не именно фабрично-заводской пролетариат, не самые нищие и угнетённые – а пролетариат вообще, как таковой.

В-четвёртых это роль, сыгранная революционной государственно-партийной бюрократией в стране победившего социализма. Которая уж чем-чем, а сословием не являлась точно.

Называя её революционной, я не иронизирую, как это может показаться. Это те действительные революционеры, которые занимались в начале XX века внесением в пролетариат его классового сознания. И это, «вносимое извне», классовое сознание, прошедшее некую, вполне закономерную и естественную, редукцию - стало идеологией сталинизма, советского «марксизма-ленинизма». В этом смысле тарасовская сентенция о том, что бюрократия не имеет идеологии, что она может свободно выбирать себе идеологию из расхожих в обществе – это абсурд. Если бы Сталинская бюрократия действительно выбрала себе расхожие в обществе своего времени взгляды на жизнь – массовый революционный романтизм – она не продержалась бы и дня. Точно также, как и западноевропейская бюрократия, рупором которой был Поппер – «выбрала» бы нечто, отличное от его наивных слов про то, что рациональное перераспределение общественного продукта способно избавить капитализм от кризисов.

«Точка схождения» бюрократических идеологий и практик одна: их крайний волюнтаризм. Так, Сталинский «большой террор» – это именно волюнтаристская попытка «беспощадного вырывания ростков термидорианского перерождения». Плакаты «Граждане! Не давайте взяток! Обращайтесь с жалобами в тройку – суровая кара ждёт взяточника» – идеальный, с точки зрения бюрократии, метод борьбы со взяточниками в своих рядах – привёл к неадекватным результатам именно в силу этого волюнтаризма. К настолько же неадекватным результатам привела бы реализация проектов разворота Сибирских рек в Среднюю Азию – с помощью серии направленных ядерных взрывов на Алтае. В силу собственной профессиональной ограниченности бюрократ – профессиональный управленец – рассматривает всё окружающее лишь как объект управления. И именно поэтому очень часто получает от этого «окружающего» по лбу. В условиях же конвейерного производства - то есть тогда, когда разум бюрократии, «научная организация труда» противостоит массовому рабочему как нечто, властвующее над ним и определяющее самые малейшие из его движений – в среде именно этого рабочего класса появляются как многочисленные мифологии, обожествляющие самые различные машины (существования которых Тарасов почему-то не заметил, хоть и очень хорошо знаком с американским киберпанком), так и общественная практика тоталитаризма. Обожествление машины (в том числе и государственной), обожествление себя самой, многочисленные культы личности – вот идеология бюрократии.

И в-пятых, наконец, это экономическая «теория американской зелёной бумаги» – транслируемая как ультраправыми анархо-рыночниками вместе с ультранаци, как последователями «Плана Даллеса» из левого движения, так и самим Тарасовым. Неспособная вразумительно объяснить: чего же эти господа в американском конгрессе обсуждают? Напечатали бы просто долларов побольше, и дело с концом!

продолжение. Читать начало

2. Что такое «марксистская методология» и что общего она имеет с просто научной?

Заявленное Александром Тарасовым желание оставаться «в рамках марксистской методологии» мне и понятно, и близко. Загвоздка состоит здесь, однако, в том, что за полтора столетия своего существования марксизм породил достаточно много различных методологий, оставаясь в рамках каждой из которых исследователи каждой из школ и направлений марксизма приходили к различным – в чём-то друг друга дополняющим, а в чём-то и противоречащим – суждениям о природе общества «реального социализма». И да простит мне Александр Николаевич то, что я предпочитаю терминологию классового врага тому, что он попытался ввести, так сказать, «в научный оборот».

Так, последователь «классического марксизма» – ведущего линию от Энгельса и его позднейших эпигонов, Бернштейна и Каутского, – заявит о том, что «реальный социализм» имеет столь мало общего с социалистическим идеалом, потому как это – в полном смысле слова волюнтаристский эксперимент партии большевиков, проведённый ими в условиях отсталой, полукрестьянской, страны. Но в рамках этой, безусловно марксистской, методологии никогда не найдёшь ответа на вопрос – каким же образом экспериментаторство очередных социалистических доктринёров достигло воистину мирового масштаба, и этот «эксперимент» длился семьдесят с лишним лет. В политической практике представители этого направления всегда послушно следовали за стихийным движением фабрично-заводского пролетариата развитых капиталистических стран – и отказались называть себя марксистами в тот самый момент, когда этому пролетариату надоело слушать их ни к чему не обязывающую, но очень умную и марксистскую болтовню.

Последователь советского марксизма-ленинизма приведёт изрядно потасканное место из Марксовой «Критики Готской программы», вспомнит расхожую фразу Ленина, сравнившего первое рабоче-крестьянское государство с первым (и, возможно, неподвижным) паровозом, и скажет: «реальный социализм» – общество, унаследовавшее «родимые пятна» капитализма. Ходит в этих кругах и расхожая, абсолютно истинная (как и утверждение о том, что масло – как это ни странно – является масляным) мысль о том, что в СССР существовал некий строй, переходный между капитализмом и коммунизмом – и даёт нам столько же сведений о природе этого строя, сколько даёт вынесенное в эпиграф определение «тёмного времени суток» из ПДД – для понимания взаимного положения Земли и Солнца по ночам.

Оставаясь в рамках этой, ничуть не менее «марксистской» (поскольку объективный критерий «марксистскости» того или иного метода едва ли может быть найден – приходится довольствоваться тем, что метод рассказывает сам о себе) чем первая, методологии, вопрос о том, почему вместо постепенного выведения «родимых пятен» советский народ, в кои-то веки проявив своё единство с Партией, предпочёл «разрушить до основанья»… собственное государство – не найдёт ответа. Оставаясь в рамках этого марксистского подхода невозможно понять рациональность этого шага (совершенно напротив: с этой точки зрения он воинствующе иррационален) – и именно поэтому советским марксистам, вполне в духе Гегеля, не осталось иного, кроме как объявить на этом основании распад СССР то ли последствием происков агентов мирового империализма (а то и жидомасонской закулисы, или некого абстрактно-иррационального «мирового зла»), то ли и вовсе несуществующим. Ближайший политический вывод из этого крайне прост: разоблачить агентов мирового капитала, собрать армию революционных рабочих и крестьян (как вариант: блестяще победить на выборах, отстояв, если придётся, свою победу с оружием в руках) и восстановить в стране власть Советов…

Выделившееся из общей лево-оппозиционной (по отношению к КПСС) массы в виде кружков «диктатурщиков» ещё на исходе брежневских времён – в 90-е это идейное течение стремительно набирает популярность, определяя лицо российского левого движения до сих пор. Это едва ли не все современные российские левые: от ультрарадикальных троцкистских, сталинистских, ортодоксально-ленинистских, геваристских, маоистских, чучхеистских, ходжаистских и сам Аллах не ведает каких ещё «-истских» сект и секточек до такого партийного монстра, как КПРФ; от многих воинствующих космополитов-анархокоммунистов до ультранационалистов из того или иного осколка НБП (или «Движения “За Родину! За Сталина!”»). Бурно разросшись в девяностые, вбирая в себя как наиболее закосневшую часть аппарата КПСС и ВЛКСМ, так и множество молодых приверженцев, движение кинулось свергать установленный на территории СССР теми или иными носителями мирового зла капитализм. В качестве носителей мирового зла чаще всего выступают США, действующие в соответствии с «планом Даллеса», сочинённым шефом ЦРУ, очевидно, под влиянием романа А. С. Иванова «Вечный зов». Несмотря на всю свою очевидную неадекватность, движение собирает многотысячные «марши на Москву», едва ли не приводит Зюганова к президентскому креслу (может это и хорошо ещё, что ему хватило-таки ума не садиться в него)… а после всех этих то ли успехов, то ли неудач начинает разлагаться. Ничего удивительного: чтобы уметь пользоваться своими успехами, чтобы не обращать каждый из них в неудачу нужно хоть немного уметь отличать общественную реальность от собственных сборников «мифов и легенд» о ней – на что это идейное течение хронически неспособно.

Тема герильи, как это говорится, «проходит красной нитью» сквозь всё творчество Тарасова. Создавая целые «теории» непрозрачных для империализма, игнорирующих языки метрополии партизанских анклавов, которые должны использоваться только для наступления и никогда – для обороны; составляя эти «теории» из практических рецептов партизанщины, почерпнутых со всех уголков мира и переработанных в духе буквально прущего через край ультрарадикализма, расточая безо всякой меры направо и налево Ценные Указания и Подзатыльники наш доблестный Команданте ждёт: скоро, очень скоро Революционный его Глагол наконец-то дойдёт сердец, и – учтя все ошибки прошлого (ведь Октябрьская Революция, безусловно, потерпела поражение именно из-за того, что большевики не запретили в СССР под страхом наказания изучение немецкого, английского и французского языков, и – рассчитывая на самостоятельность западноевропейского паразитического пролетариата – не занимались бесконечными попытками «экспорта революции» даже в Польшу – бывшую территории Российской Империи!), Новая, Великая Революция «отречётся от старого мира, отряхнёт его прах с наших ног»…

Вернувшись в штабной вагон поезда, капитан Сагнер нашел всех офицеров на своих местах. Они, разбившись на группы, играли в «чапари». Не играл только кадет Биглер. Он перелистывал начатые рукописи о событиях на театре военных действий. Кадет Биглер мечтал отличиться не только на поле сражения, но и на литературном поприще, как летописец военных событий. Обладатель удивительных крыльев и рыбьего хвоста собирался стать выдающимся военным писателем. Его литературные опыты начинались многообещающими заглавиями, и в них, как в зеркале, отражался милитаризм той эпохи. Но темы еще не были разработаны, на четвертушках бумаги значились только наименования будущих трудов.

«Образы воинов великой войны», «Кто начал войну?», «Политика Австро-Венгрии и рождение мировой войны», «Заметки с театра военных действий», «Австро-Венгрия и мировая война», «Уроки войны», «Популярная лекция о возникновении войны», «Размышления на военно-политические темы», «День славы Австро-Венгрии», «Славянский империализм и мировая война», «Военные документы», «Материалы по истории мировой войны», «Дневник мировой войны», «Ежедневный обзор мировой войны», «Первая мировая война», «Наша династия в мировой войне», «Народы Австро-Венгерской монархии под ружьем», «Борьба за мировое господство», «Мой опыт в мировую войну», «Хроника моего военного похода», «Как воюют враги Австро-Венгрии», «Кто победит?», «Наши офицеры и наши солдаты», «Достопамятные деяния моих солдат», «Из эпохи великой войны», «В пылу сражений», «Книга об австро-венгерских героях», «Железная бригада», «Собрание моих писем с фронта», «Герои нашего маршевого батальона», «Пособие для солдат на фронте», «Дни сражений и дни побед», «Что я видел и испытал на поле сражения», «В окопах», «Офицер рассказывает...», «С сынами Австро-Венгрии вперед!», «Вражеские аэропланы и наша пехота», «После боя», «Наши артиллеристы - верные сыны родины», «Даже если бы все черти восстали против нас...», «Война оборонительная и война наступательная», «Кровь и железо», «Победа или смерть», «Наши герои в плену».

Капитан Сагнер подошел к кадету Биглеру, просмотрел все рукописи и спросил, для чего он все это написал и что все это значит.

Кадет Биглер восторженно ответил, что каждая надпись означает заглавие книги, которую он напишет. Сколько заглавий – столько книг.

– Я хотел бы, господин капитан, чтобы обо мне, когда я паду на поле брани, сохранилась память. Моим идеалом является немецкий профессор Удо Крафт. Он родился в тысяча восемьсот семидесятом году, в нынешнюю мировую войну добровольно вступил в ряды войск и пал двадцать второго августа тысяча девятьсот четырнадцатого года в Анло. Перед своей смертью он издал книгу «Самовоспитание к смерти за императора».

Капитан Сагнер отвел Биглера к окну.

– Покажите, кадет Биглер, что там еще у вас. Меня чрезвычайно интересует ваша деятельность,– с нескрываемой иронией попросил капитан Сагнер.– Что за тетрадку вы сунули за пазуху?

– Да так, пустяки, господин капитан, – смутился Биглер и по-детски залился румянцем. – Извольте удостовериться.

Тетрадь была озаглавлена:

СХЕМЫ ВЫДАЮЩИХСЯ И СЛАВНЫХ БИТВ

ВОЙСК АВСТРО-ВЕНГЕРСКОЙ АРМИИ.

СОСТАВЛЕНО СОГЛАСНО ИСТОРИЧЕСКИМ ИССЛЕДОВАНИЯМ

ИМПЕРАТОРСКИМ КОРОЛЕВСКИМ ОФИЦЕРОМ

АДОЛЬФОМ БИГЛЕРОМ.

ПРИМЕЧАНИЯМИ И КОММЕНТАРИЯМИ СНАБДИЛ

ИМПЕРАТОРСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ОФИЦЕР АДОЛЬФ БИГЛЕР.

Схемы были страшно примитивны.

Открывалась тетрадь схемой битвы у Нердлингена 6 сентября 1634 года, затем следовали битвы у Зенты 11 сентября 1697 года, у Кальдьеро 31 октября 1805 года, под Асперном 22 мая 1809 года, битва народов под Лейпцигом в 1813 году, далее битва под Санта-Лючией в мае 1848 года и бои у Трутнова 27 июня 1866 года. Последней в этой тетради была схема битвы у Сараева 19 августа 1878 года. Схемы и планы битв ничем не отличались друг от друга. Позиции одной воюющей стороны кадет Биглер обозначил пустыми клеточками, а другой - заштрихованными. На той и другой стороне был левый фланг, центр и правый фланг. Позади -резервы. Там и здесь - стрелки. Схема битвы под Нердлингеном, так же как и схема битвы у Сараева, напоминала футбольное поле, на котором еще в начале игры были расставлены игроки. Стрелки же указывали, куда та или другая сторона должна послать мяч.

Это моментально пришло в голову капитану Сагнеру, и он спросил:

– Кадет Биглер, вы играете в футбол?

Биглер еще больше покраснел и нервно заморгал; казалось, он собирается заплакать. Капитан Сагнер с усмешкой перелистывал тетрадку и остановился на примечании под схемой битвы у Трутнова в австро-прусскую войну.

Кадет Биглер писал: «Под Трутновом нельзя было давать сражения, ввиду того что гористая местность не позволяла генералу Мацухелли развернуть дивизию, которой угрожали сильные прусские колонны, расположенные на высотах, окружавших левый фланг нашей дивизии».

– По-вашему, сражение у Трутнова,-- усмехнулся капитан Сагнер, возвращая тетрадку кадету Биглеру,-- можно было дать только в том случае, если бы Трутнов лежал на ровном месте. Эх вы, будейовицкий Бенедек! Кадет Биглер, очень мило с вашей стороны, что за короткое время пребывания в рядах императорских войск вы старались вникнуть в стратегию. К сожалению, у вас все выглядит так, будто это мальчишки играют в солдаты и сами производят себя в генералы. Вы так быстро повысили себя в чине, прямо одно удовольствие! Императорский королевский офицер Адольф Биглер! Этак, пожалуй, мы еще не доедем до Будапешта, а вы уже будете фельдмаршалом. Еще позавчера вы взвешивали у папаши коровью кожу, императорский королевский лейтенант Адольф Биглер! Послушайте, ведь вы даже не офицер. Вы кадет. Вы нечто среднее между ефрейтором и унтер-офицером. Вы с таким же правом можете называть себя офицером, как ефрейтор, который в трактире приказывает величать себя "господином штабным писарем".

– Послушай, Лукаш - обратился он к поручику, – кадет Биглер у тебя в роте. Этого парня подтяни. Он подписывается офицером. Пусть сперва заслужит это звание в бою. Когда начнется ураганный артиллерийский огонь и мы пойдем в атаку, пусть кадет Биглер со своим взводом порежет проволочные заграждения, der gute Junge!

Ярослав Гашек словно в воду глядел. И всё же кадет Биглер, умница, не лез со своими рукописями в серьёзные военно-стратегические журналы Генерального Штаба Его Императорско-Королевского Величества, не совался с ними и на зарубежные научные конференции по тактике и стратегии, а ехал на мировую бойню – умирать «за Бога, Кайзера и Отечество». Вовсе не делая из того, что эти рукописи остаются неопубликованными вывод о своём исключительном военно-стратегическом гении и непроходимой тупости и догматизме австрийских фельдмаршалов. А вот книжку некоего Удо Крафта – самовлюблённого идиота в чине профессора – «Самовоспитание к смерти за императора», скорее всего, издали крупным тиражом. Юный кадет прочёл её, и занялся, согласно предписанию, «самовоспитанием к смерти»… а потом занялся этими литературными глупостями, был столь злобно осмеян своим командиром, напился, обделался и оказался в холерном бараке на ближайшей станции.

Впрочем, дело тут вовсе не в практической полезности или бесполезности тех или иных ЦУ Тарасова. Предположим невероятное: действуя в точном соответствии со всеми его инструкциями, мы, левые радикалы, восстанавливаем на всей территории СССР, а также Азии, Африки и Латинской Америки Власть Советов и готовимся к последнему, решительному бою с Мировым Империализмом, возглавляемым Соединёнными Штатами Америки. Тем временем у меня, возможно, появится и вырастет дочь. И в один прекрасный момент она может спросить у меня:

– Папа! Я хочу почитать вот этот вот рассказик Диккенса по-английски – но нигде не могу раздобыть ни его оригинальный текст, ни англо-русский словарик. Ты не знаешь, куда они все подевались?

А я ей отвечу что-то в этом роде:

– Милая! В своей Великой Статье «Мировая революция – 2» наш Великий Вождь и Мудрый Учитель – скорее всего Александр Тарасов, как и Салот Сар, предпочёл бы не раскрывать своего имени, – написал нам о том, что мы должны стать тыловой базой Великой Мировой Революции. До полной победы над Мировым Злом – а Тарасов, цитируя Че Гевару, называет США «мировым злом», – мы должны с мужеством сносить все лишения и тяготы, голод и холод, болезни и невзгоды и – самое главное – никогда и ни о чём не говорить, не писать и не читать на языке Мирового Зла. Ведь Мировое Зло распространяет на своём языке про нашего любимого Великого Вождя и Мудрого Учителя грязную клевету и гнусную ложь. К тому же, если ты выучишь этот язык – то тебя могут поймать Невидимые Агенты Мирового Зла и, под пытками, заставить раскрыть все наши Великие и Непрозрачные Тайны. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя пытали! Именно поэтому наш Великий Вождь и Мудрый Учитель сказал, что единственный на Освобождённых Территориях англо-русский словарь должен храниться в его кабинете в стальном шкафу. Всё то, что всем нам нужно – Он сможет перевести сам, так как и без словарей знает все языки мира.

– О дщерь моя! Я вижу, ты уже достаточно повзрослела, чтобы носить оружие. Поэтому возьми, пожалуйста, в руки винтовку и иди на фронт – сражайся с Мировым Злом и победи его. А когда ты принесёшь домой эту Великую Победу – у тебя будут все словари мира и все дикенсы и шмикенсы – к тем далёким порам я, что вполне возможно, впаду в маразм и не соображу, что речь идёт о моём любимом Чарльзе Диккенсе, – в оригинале и вместе взятые!

Едва ли нужно объяснять почкам Александра Николаевича, отказывавшим ещё в брежневской спецпсихушке, что после такого разговора моя воображаемая будущая дочь вполне может направить свою винтовку против него самого, а вместе с ним и всей его Мировой Революции... и всё из-за какого-то разнесчастного словаря!

История позднесоветских «диктатурщиков», занявших в 90-е практически весь «левый спектр» как в виде крупнейших партий того времени: «Трудовой России», КПРФ, НБП, так и в виде миниатюрных и микроскопических сект – по преимуществу троцкистского или сталинистского толка – являет собой картину величайшего трагифарса. Великую трагическую «линию сюжета» сыграли те из этих групп, кто перешёл от разглагольствований о восстании и партизанской войне к практике террора. «Реввоенсовет» Игоря Губкина – мотающего сейчас двадцатник строгача за взрыв памятника царю-кровопийце и сколько-то интересных (в духе С. Нечаева) – есть недостижимая для остальных таких групп вершина трагической линии; а статьи, переводы и монографии Александра Тарасова – великолепнейшего историографа и публициста, но совершенно бесплодного теоретика – кульминация фарса. В конечных результатах своих теоретических опытов они сошлись воедино: в книге «Зову живых!» Игорь Губкин обосновывает «новый тип партии» – единство людей, основанное на единстве их практики – имея в виду практику террора. Единству людей, существующему в обычных политических партиях и основанному на принятии уставов и программ, выражающих единство идей – здесь противопоставляется единство внутри террористической организации – блокирующее какие бы то ни было идейные разногласия и разглагольствования, основанное исключительно на практических действиях, направленных к уничтожению ненавистного классового врага. Александр же Тарасов, в интервью «Сакральная роль революционного субъекта», (данному «Византийскому клубу» – в этом смысле к «сакральной» риторике сильно придираться не стоит) говорит следующее:

Андрей Малера: Вы исключаете в силу мировоззрения какие-либо метафизические, сакральные, теологические критерии, по которым можно было бы сказать, что Россия — это страна, которая должна стать центром этого планетарного сопротивления США, и вообще, эти метафизические критерии могли бы быть причиной союза правых и левых сил против такого обывательского центра. То есть Вы исключаете метафизику вообще?

А.Т.: Нет. Метафизика, или как вы говорите, сакральная причинность, становится реальной силой тогда, когда она серьезно осознается большим количеством людей — она тогда превращается в элемент идеологии, то есть в идеи, которые овладевают массами, а как говорил Маркс, когда идеи овладевают массами, они становятся материальной силой. Если существует некий набор таких идей, неважно — метафизические они, сакральные, религиозные, внерелигиозные — если существует некий набор таких идей, которым руководствуется в своей практической деятельности по-настоящему активное меньшинство, то эти идеи превращаются в материальную силу. То, что я, в силу моего мировоззрения, как материалист, в отличие от Серафима Саровского, не могу всерьез относиться к утверждениям, что весь мир захватит Сатана и только в Дивееве, где Серафим Саровский выкопал канавку, останется кусочек, куда Антихрист не сможет пройти, — и вот этот кусочек земли, окруженный канавкой, и станет, говоря революционным языком, плацдармом Сопротивления силам Антихриста, — ничего не значит. Если в этот бред поверит большинство населения России, и оно с Антихристом будет отождествлять Соединенные Штаты, то это окажется серьезной силой для организации массового сопротивления политике США. Другое дело, какие за этим будут стоять политические организации и во что это выльется. Но это не значит, что сама по себе идея (в том числе и «метафизическая») не может выступать в роли материальной силы.

Тут, как говорится, не отнять и не прибавить. Александр Тарасов видит в революционной теории лишь идеологию, а в идеологии – лишь средство для массовой мобилизации и, фактически, повторяет идею Игоря Губкина: пусть верует хоть в Бога, хоть в Чёрта, хоть в канавку Серафима Саровского – лишь бы это придавало ему силы в сражении с мировым империализмом.

Та и другая линия «диктатурщиков» (назовём их условно террористами и пропагандистами) видела в реальности лишь её воинствующий иррационализм, лишь объект критики – словом и оружием. Относясь некритически к самим себе, эти многочисленные направления, сами того не замечая, воспроизводят на своём полюсе иррационализм действительности в самых карикатурных формах: Ален Даллес, переместившийся на машине времени в СССР 70-х, прочитавший роман из советской школьной программы, вернулся обратно в США 1948-го и написал знаменитый «План». А ведь это ещё самая невинная, и в силу этой невинности настолько широко распространённая, мифологема, созданная этим движением! Видя в революционной теории лишь средство массовой мобилизации, Александр Тарасов – человек энциклопедических знаний – лишь на свой лад воспроизводит столь ненавистный ему «марксизм-ленинизм», сведённый отечественными эпигонами Сталина и Троцкого – пост-СССРовской бюрократией левых и «левых» партий – до крайнего субъективизма. Тем не менее, в существование «Плана Даллеса», как и в то, что США суть носители мирового зла – сейчас истово верует не только «активное меньшинство», но и громадное большинство населения ¹/₅ части населённой суши. Ещё большее большинство верило в это в начале и середине 90-х. Это вовсе не помешало «уйти в свисток» всей «революции» тех лет: мифология, хоть и овладевшая массовым сознанием, хоть и превратившаяся, казалось бы, в материальную силу не могла быть использована для практического преобразования действительности попросту потому, что эту действительность не замечала. Всю действительную жизнь, целиком и полностью! И дело здесь вовсе не в «предательстве» и «перерождении» тех или иных отдельных партий, групп и деятелей, и даже не в том, что это движение выдвигало некие «совместимые с существованием Системы» лозунги. О Системе, если не имеется в виду субкультура хиппи 60-80-х, Александр Тарасов едва ли имеет достаточно чёткое представление. Достаточно чёткое для того, по крайней мере, чтобы судить: какие требования и лозунги совместимы с её существованием, а какие – нет.

Ленинизм, зародившийся в начале XX века как политическое учение, политическая идеология пролетарской партии – в противоположность как «марксистской» догматике «экономистов», так и «субъективной социологии», «теориям героя и толпы» разложившегося народничества – через сотню лет воспроизвёл самые худшие, дремучие черты и того, и другого идейного течения на новом витке развития. Отбросив в губкинской теории политической диктатуры класса, поэтапно переходящего от единичных и неорганизованных экспроприаций в актах воровства к организованному революционной партией массовому вооружённому восстанию, то есть организованной экспроприации всего класса капиталистов (формально, теории вовсе не террористической – несмотря на то, что она смогла породить лишь практику террора), в революционном романтизме Александра Тарасова, в зюгановских практических рецептах «торговли таблом» всякое иное содержание, кроме чисто-идеологического (всё научное знание сохранилось лишь в качестве отдельных, частичных выводов, оторванных от методологии, а потому догматизированных), она впала в область конспирологических мифов и легенд. Будучи идеологией политического социализма, политических революций (и эволюций) пролетариата, ленинизм, стукнувшись со всего размаху лбом о «пролетариат», массово выступающий за политику приватизации, за возвращение ancien régime, не смог после этого собраться с мыслями и дать адекватное объяснение этому шагу, – заявив лишь о том, что этот пролетариат неправильный, подкупленный, обманутый и так далее. В результате догматики говорят о «первой фазе коммунизма», «родимых пятнах» и прочем «тёмном времени суток между вечерними и утренними сумерками», романтики – о «непрозрачных для империализма анклавах Сопротивления», прохиндеи прикладываются к поясам богородицы в перерывах между посещениями Мавзолея, а террористы бьют «классового врага» первой попавшейся под руку дубиной. При этом каждый из них считает себя единственным искренним последователем Маркса-Энгельса-Ленина – хотя, по сути, лишь разными способами стремится к взятию власти, будучи при этом (в отличие от Ленина и Че Гевары) неспособным как-то продуктивно воспользоваться даже собственной, микроскопической властью. Ленинизм в этих теориях был сведён до сборников практических рецептов овладения государственной машиной, пересыпанных затасканными «марксистскими» фразами, вырванными из контекста – и поэтому вступающими друг с другом в неразрешимые противоречия. В действительности эта борьба выхваченных из общего контекста фраз воплощена в виде борьбы как «организационно-самостоятельных», так и существующих внутри КПРФ сект.

Предприняв столь обширное «отступление от темы» – а тема критического переосмысления практики «магистрального течения» в постсоветском левом движении всё ещё далеко не исчерпана – я перейду к обзору остальных школ марксизма, различий между которыми Александр Тарасов то ли признал в «суперэтатизме» несущественными, то ли не заметил вовсе.

Сам Александр Николаевич, говоря в конце статьи об интеллигенции как революционном классе, казалось бы, действует в рамках эклектической методологии франкфуртской школы. В те годы он, вероятнее всего, всё ещё испытывал некоторое её влияние: недолеченный в брежневской спецпсихлечебнице «неокоммунизм» всё ещё давал прогрессивные (по сравнению с революционно-романтической догматикой) рецидивы. Но и эта школа, объяснив бунт трудящихся и интеллигенции против фабричного быта (унификация предметов потребления, идеологический контроль – это те его элементы, которые вызывали наибольшее раздражение) развёрнутым анализом самоотчуждения в труде в терминах теории психоанализа – который во многом идёт дальше анализа этого явления, сделанного за полтораста лет до них Марксом – не даёт ответа на главный вопрос. Почему же этот бунт против труда и отчуждения привёл лишь к ещё более беспросветному царству труда (то, что и европейцы, и русские сейчас вынуждены посвящать работе куда больше времени, чем лет 30-40 тому назад – неоспоримый факт)? Почему протест молодёжи под леворадикальными лозунгами закончился приходом к власти крайних реакционеров – неолибералов? Ведь непосредственным результатом «Красного Мая» был Жорж Помпиду и «железная леди» Тэтчер, результатом «культурной революции» – рыночный поворот Дэна Сяопина, а результатом «ускорения, перестройки и гласности» – приход к власти Ельцина и его команды «чикагских мальчиков». Ответы на эти вопросы современные «новые левые» ищут вне сферы политической борьбы. Исследование культуры ими повернуло от критики масскульта к различным интерпретациям её языка – следуя через структурализм, постструктурализм, деконструктивизм, постмодернизм… Их новым врагом стали, как пишет Терри Инглтон, «согласованные системы убеждений любого рода – особенно все формы политических теорий и организаций, стремящихся анализировать и воздействовать – и структуры общества в целом. Ни одну методичную критику монополистического капитализма невозможно довести до конца, так как капитализм сам по себе является измышлением, также как и истина, справедливость, закон и все остальные “лингвистические конструкции”». В общем, по словам того же Инглтона, «свобода текста или языка приходила, чтобы компенсировать несвободы системы в целом». Как это перекликается со знаменитым местом введения «К критике гегелевской философии права», написанным Марксом за полтора столетия до эпохи постмодернизма!

Она (теоретическая, ведущая своё происхождение от философии, политическая партия) усматривала в нынешней борьбе только критическую борьбу философии с немецким миром, она не подумала о том, что существующая философия сама принадлежит к этому миру и является его дополнением, хотя и идеальным. Критически относясь к своему противнику, она относилась некритически к себе самой, так как исходила из предпосылок философии и либо не шла дальше вытекавших из них результатов, либо же выдавала требования и результаты, полученные из другого источника, за непосредственные требования и результаты философии, несмотря на то, что они, – если допустить их правильность, – могут быть получены, напротив, только посредством отрицания существующей философии, философии как философии… Её коренной порок можно свести к следующему: она думала, что можно превратить философию в действительность, не упразднив самой философии.

 Хромая на обе ноги, выстрогав себе из двух колоссальных теоретических недоносков, марксизма и фрейдизма, два неуклюжих костыля, – методология западных академических левых неспособна ни дать сколь-нибудь адекватное отражение общественной реальности, ни, тем более, практически преобразовать её. Окончательно и бесповоротно впав в царство «лингвистических конструктов», «деконструкций дискурса» и прочих галлюцинаций она сама нуждается в тотальной деконструкции и радикальном практическом преобразовании.

Для Александра Николаевича было бы логично в данной ситуации либо объявить о своей принадлежности к одному из этих направлений внутри марксизма, либо подробно обосновать то, что его уникальная, новая методология есть с одной стороны дальнейшее развитие, а с другой – преодоление ограниченности каждого из существующих направлений. Но этими вопросами Тарасов и не задаётся. Объявив в начале своей статьи все существовавшие и существующие точки зрения на «реальный социализм» «научно не аргументированными» и «не выдерживающими критики» (не потрудившись дать, или хотя бы террора. laquo;деконструкций дискурсаобрисовать в общих чертах эту критику), объявив о своей приверженности просто марксистской методологии (а значит, объявив все остальные методологии просто немарксистскими) – он, не начав ещё собственно исследования, выплеснул с водой не одного ребёнка, а целый их выводок. Направляя свой первый удар, как ему показалось, в сторону своих научных оппонентов – он одним махом перерубил сук, на котором сидел. Без опоры на этот сук, а вместе с ним и на всё ветвистое дерево марксизма тарасовское исследование становится ценным лишь благодаря общему критическому (по отношению к советской бюрократии) пафосу и благодаря нескольким, безусловно справедливым, общим местам, выхваченным безо всякой связи из самых различных обществоведческих теорий. В статье же «Мировая революция - 2» и то, и другое доведено до карикатуры и утрачено окончательно.

Мне нет нужды объявлять метод, применённый здесь к статьям Тарасова, каким-то особенным, «марксистским». Ведь если его применение будет в научном смысле продуктивным, то он продолжит традиции методологии Маркса и Энгельса уже в силу одного лишь этого – не будучи, вероятнее всего, точной копией их инструмента. Если же этот метод окажется столь же бесплодным, сколь и тарасовский – то, при всех моих уверениях и даже при полном внешнем сходстве его с чем-то из арсенала великих бородачей, – соответствующим их целям (то есть их методом не по форме, а по сути) этот метод считаться не может – уже в силу одной лишь своей беспомощной неадекватности. Однажды Маркс посмеялся над своими французскими учениками, сказав, что если они марксисты – то сам он, наверное, не марксист. Именно поэтому сейчас следует быть крайне сдержанным в заявлениях о приверженности некой особой, «марксистской», методологии: ведь даже самое полное и кропотливое копирование метода Карла Маркса может привести лишь в лагерь тех самых «немарксистов». Тем меньше прав называться марксистами имеют те, кто придерживается своего собственного метода исследования – руководствуясь в первую очередь целью получить адекватное отображение действительности, средство её практического преобразования, а вовсе не полным соответствием своей методики исследования тому, чем пользовался Маркс, «рамкам марксистской методологии». Ведь если их метод придётся не по душе самому Карлу Марксу, если не приведёт к нужным ему результатам – то никакой возможностью так изящно отшутиться от них он уже 130 лет как не обладает! Обосновав, таким образом, свой выбор между просто научным и особо научным («марксистским») методом в пользу первого я перейду к разбору дальнейших недостатков и противоречий «теории суперэтатизма».

окончание

По команде «отбой!» начинается тёмное время суток.
Телесериал «Солдаты».

Тёмное время суток – промежуток между
 вечерними и утренними сумерками.
Правила дорожного движения.

Ругать российских левых – одно сплошное удовольствие. Поле деятельности здесь – и огромно, и непахано. Самые пошлые банальности, самые заскорузлые догмы здесь произносят (и перевирают) с такой академической напыщенностью, полное практическое бессилие компенсируется таким обилием «р-революционной» риторики, что порой, прочитывая очередную статью для очередного богом забытого журнала на очередной богом забытой страничке в Сети, невольно задаёшься вопросом: имеешь ли ты дело с творением просто сноба, или прирождённого кретина?

В то же время, наблюдать за левацкими междоусобицами (которые лишь по вине какого-то недоразумения называются «дискуссиями»)  изнутри – занятие и малоприятное, и практически бесполезное. Как говорил товарищ Сталин, оппонент каждый раз обращается к вымышленному образу своего противника, опровергая его вывернутые наизнанку, а то и просто вымышленные аргументы – упорно не замечая, что в сущности повторяет его. Здесь поневоле вспомнишь и Энгельса, рассказывающего про дюринговское понимание закона диалектики: «…ясно, что при отрицании отрицания, сводящемся к ребяческому занятию — попеременно ставить a и затем вычёркивать его, или попеременно утверждать о розе, что она есть роза и что она не есть роза, — не получится и не обнаружится ничего, кроме глупости того, кто предпринимает подобную скучную процедуру». Скучная процедура? Не скажите: ведь некоторые люди посвящают ей лучшие десятилетия своей жизни: утверждая в начале каждого очередного творения, что «роза не есть роза» – а в конце блестяще опровергая эту галиматью!

Самоопровержение и самоповтор, чередующиеся в российской левой прессе на протяжении нескольких десятилетий, могли бы быть действительно невинным ребячеством. Проблема тут, однако, состоит в том, что этим занимаются вовсе не только и не столько «вьюноши бледные со взором горящим» – поначитавшись разных модных книжек. У них, порой, и на чтение модных книжек недостаёт времени – не говоря уже о подобной графомании. Проблема в том, что когда этим делом занимаются взрослые, бородатые зачастую люди, наделённые фантастической эрудицией вкупе с фантастическим же зазнайством – в этого рода «дискуссиях» забалтываются, перевираются до неузнаваемости, а часто и попросту исчезают те рациональные зёрна, которые могли быть рождены самими авторами или продуктивно позаимствованы ими откуда-то. А умные мысли для сегодняшних российских левых важнее не только хлеба насущного – но и практических рецептов выживания в условиях, когда одна и та же кастрюля используется и для приготовления Rumfordsuppe a-la «Das Kapital» – субстанции столь же питательной, сколь дешёвой и омерзительной, – и для собственных изысканий в области оптимального соотношения аммиачной селитры, алюминиевой пудры и сахара в аммонале.

Полемика вокруг статьи «Мировая революция - 2», развернувшаяся между её автором – хорошо известным в левых кругах публицистом А. Н. Тарасовым – и представителем троцкистской группы «Вперёд» (ныне – «антикапиталистической партии России», РСД) – Марком Васильевым, – именно такого рода. Доходит до курьёзов: в докладах на научных конференциях Александр Николаевич расточает упрёки как западным, так и российским левым в том, что они организуют научные конференции, а не вооружённое подполье; призывает их бойкотировать языки метрополии, в обязательном порядке - английский… со страниц сначала венгерского, потом русского, украинского, а затем и английского левого журнала. Громогласный герильеро на поверку оказывается графоманом, который компенсирует тотальную бессодержательность  своих статей, состоящих из выхваченных отовсюду и изрядно затасканных общих мест – цветистой, по-революционному развесистой клюквой. Благо знания в области истории самых различных общественных движений крайне обширны, а градус мирового пожара в крови тем выше – чем скучнее мероприятия, завсегдатаем которых он является. Марк Васильев в полемической статье пытается восстановить «языки метрополии» и «научные конференции» в правах, но – тщетно. Через очень непродолжительное время он получает от Александра Николаевича решительный отпор, представляющий обычный для этого деятеля поток снобизма, фамильярностей и прямых оскорблений.

Дискуссия эта не стоила бы малейшего внимания, если бы не одно «но»: в её ходе оппонентами полностью утрачено то, что я считаю важным (если не важнейшим) теоретическим достижением как европейских, так и российских левых периода 60-90-х годов. Достижение это – критический взгляд на природу обществ, возникших во время революций первой половины XX века – в некоторой мере принадлежит и самому Тарасову. Вернёмся же назад на десяток-другой лет, чтобы разобраться внимательнее: что же конкретного, ценного было тогда сказано по существу этого вопроса?

1. Что же такое, всё-таки, «суперэтатизм» А. Н. Тарасова?

Распад СССР поставил левых в тупик. Ещё бы: первое и крупнейшее в мире государство рабочих и крестьян уничтожено руками самих рабочих и крестьян! А в первых рядах разрушителей – классовый авангард, шахтёры Кузбасса. Тут было над чем призадуматься. В условиях же абсолютного хаоса, царящего и по сей день в общественной мысли, новые теории: от иудео-масонских заговоров до реставрации феодализма (а то и «азиатского способа производства») большевиками – росли как грибы после дождя. Не отставали и истмат-диаматовские догматики, переписавшие известные места о двух фазах коммунизма из «Критики Готской программы» Маркса и «Государства и революции» Ленина столько раз, сколько потребовалось им для заполнения полос своих газет.

Большая часть «критических» теорий тех лет создана по общей схеме. Автор формулирует ряд признаков, которые были характерны для существовавшего в СССР общества, сравнивает их с некими «признаками» коммунизма – взятыми, чаще всего, из расхожих представлений самых разных людей о нём – приходит к выводу о несовпадении (или неполном совпадении) первого и второго и, как это говорится, «вводит в научный оборот» некий новый термин для обозначения общественного строя СССР. Обрамляется это священнодейство в более или менее интересные исторические параллели, указания на те или иные ошибки Маркса (чаще всего – его ориентация на пролетариат), и – вуаля! – небольшая статейка готова. Нелепость подобной формы изложения бросается в глаза. Автор лишь выхватывает те «признаки» общества, которые почему-то показались важными ему, делая это более или менее произвольно. В результате введённый в научный обиход термин (как правило, крайне неуклюжий) оказывается применимым лишь к существующей в голове автора совокупности признаков – а вовсе не к самому предмету его исследований. В то время как сам объект продолжает двигаться сообразно своим внутренним законам и установкам, не обращая никакого внимания на то, какие внешние проявления этого движения (на том или другом его этапе) заметил тот или иной исследователь, и насколько вычурным и длинным словом он их назвал. Общественное развитие идёт своим чередом, и исследователю – чтобы его творение могло произвести впечатление чего-то стоящего, чтобы установить хоть какую-то связь между этапами этого развития (смена которых очевидна каждому) – приходится прибегать к помощи внешних сил: будь то провиденье Божье, жидомасонский заговор, гений тех или иных участников процесса или наоборот – их незадачливые ошибки. Нет ничего удивительного в том, что столь непрочные связи легко рвутся – и нелепое здание очередной социологической теории разваливается на отдельные кирпичики.

В то же время, трудно поставить этот ворох противоречащих одна другой теорий в вину их авторам. Научные инструменты постижения общественной реальности, разработанные поколениями марксистов, лишь повторяют свои азбучные положения о существовании «двух фаз коммунизма», что СССР был «первой фазой, обладающей родимыми пятнами» и т.д. – и не говорят ничего по существу волновавших общество вопросов. В этом нет ничего удивительного: старый марксистский метод разрабатывался в условиях старого общества для его практического преобразования, и зашёл в тупик бесконечного самоповтора тогда, когда его попытались напрямую применить к обществу, пережившему «отрицание отрицания» – революцию и реставрацию – несмотря на то, что очень многие внешние признаки роднят конечный результат такого сальто-мортале с его исходной предпосылкой. «Измерительные приборы», которые обществоведы использовали в течение целого столетия, требуют где-то капитальной чистки, а где-то и полной реконструкции. Без этого они настолько искажают реальность – что и легче, и продуктивнее отложить их на время в сторону, взглянуть на мир невооружённым взглядом, записать результаты наблюдений и лишь после этого, исходя из этих непосредственных результатов, начать доработку и поверку своих приборов.

Опубликованная в 1996 году статья Александра Тарасова «Суперэтатизм и социализм», на которую он же ссылается в своей «Мировой революции - 2» не слишком выделяется на фоне остальных статей подобного рода. За скиданными в одну кучу некими «основными признаками социализма» («бесклассовый безгосударственный нетоварный строй прямой демократии (демократии участия), преодолевший эксплуатацию и отчуждение, основанный на общественной собственности на средства производства и порожденный социалистическим (коммунистическим) способом производства»), за списком из семи признаков «того, что мы имели при “реальном социализме”» делается вывод: «“реальный социализм” этим основным (выделенное в оригинале прописными буквами я буду выделять здесь курсивом) характеристикам социализма не соответствовал». Поэтому нужно придумать «реальному социализму» другое название. За неимением лучшего – пусть это будет «суперэтатизм». Поскольку этот общественный строй, называвший себя «социализм» существовал одновременно с неким другим строем, называвшимся «капитализм» на одном производственно-технологическом базисе – то, кажется логичным развернуть мудрёное французское слово в дефиницию, стремящуюся указать на главные признаки. Согласно Тарасову суперэтатизм – строй, парный капитализму в рамках одного способа производства: индустриального…

Дефиниция эта (нелепая настолько же, насколько нелеп определяемый термин) – фактически единственное, что мы узнали о «суперэтатизме» за те 15 с лишним лет, что прошли с момента публикации этой статьи. Расхожие байки про «ликвидацию конкуренции» – знакомые каждому, кто учился в постсоветской средней школе (и позже в «заборостроительных академиях», как любит выражаться Тарасов про современную школу высшую) едва ли стоит рассматривать как нечто, придающее статье научную новизну. Хотя то, что Александр Николаевич приходит в ярость и негодование всякий раз, когда встречает упоминание о «ликвидации конкуренции» в учебниках для этих «заборостроительных академий» без ссылки на свой «суперэтатизм» – вовсе не исключено. И всё же, всеми нормальными людьми практического склада ума подобные побасенки вставляются в научные труды для того, чтобы увеличить их стоимость – при вполне осознанной неспособности к увеличению потребительной стоимости – и поэтому едва ли могут служить источником страданий для них даже и в том случае, если цитирующий такое общее место не даст ссылку на «первоисточник». А как Александру Тарасову должно быть известно из курса политической экономии, издатели толстых журналов платят авторам не за новизну их творений (так могут подумать лишь те, кто учился по «экономической теории» Самуэльсона, в СССР не издаваемой), а за количество написанных букв и формальное соответствие результата нормам научной стилистики того или иного языка. (Скандальная публикация в “Science” псевдонаучного текста, созданного с помощью программы-генератора, полностью подтверждает вывод почтенной экономической науки). Да и название журнала, в котором была опубликована эта статья, говорит прямо: мысль исследователя здесь может быть свободна не только от всякого соответствия реальности (от этого она была здесь свободна задолго до переименования «Коммуниста» в «Свободную мысль») – но и от малейшей внутренней согласованности, не говоря уже об идеологических и методологических оковах. По-видимому, некие статьи неких членкоров, завёрнутые редакцией, по признанию Тарасова, прямо у него на глазах – не соответствовали либо этому духу свободомыслия, либо нормам русского научного языка.

Сформулированная автором цель публикации (к постановке проблемы), казалось бы, снимает с него все вопросы. Претензии автора, казалось бы, очень скромны: мол, соберу кое-какой материал (скорее всего очень обрывочный), приду к некоторым первоначальным обобщениям и выводам (пусть и к таким, от которых можно будет совершенно спокойно отказаться) – в общем, с меня, как с паршивой овцы, хоть шерсти клок. Казалось бы – стоило мне из-за этой пары страниц разводить сыр-бор на десятки?.. Беда в том, что в своих последующих статьях Тарасов ссылается на эту так обильно, отстаивает её научную новизну с таким упорством (если не сказать – безрассудством) – как если бы здесь, вопреки заглавию, был не маленький шажок к постановке проблемы, а правильно поставленная научная проблема (о природе «реального социализма») с полным и исчерпывающим её разрешением. Ведь как трогательно-противно наблюдать за тем, с каким тщеславием Александр Николаевич сообщает своему догматическому оппоненту с лефт.ру: его «суперэтатизм» медленно но верно завоёвывает популярность… его цитируют… перед ним извиняются товарищи за цитаты без ссылок… На мой же взгляд то, что подобный воляпюк «завоёвывает популярность» в кругах русских академических левых – это лишь следствие их непроходимой изолированности (равно как и просто непроходимости), а вовсе не заслуга автора.

Тем временем, годы идут, седины Александра Николаевича умножаются и борода увеличивается в размерах… а мир так и не знает о его «суперэтатизме» ничего, кроме достаточно тощей дефиниции. Прошло 15 лет с тех пор, как была написана эта статья – полтора десятилетия натужных призывов к созданию то ли Общей Теории Освобождения, то ли Общей Теории Восстания… а о концепции «суперэтатизма» (верность которому Александр Николаевич хранит в своём трепетном сердце столь трепетно, что даже изобретает очередные «суперэтатистские революции») русское революционное движение не узнало ничего – сверх того, что открылось ему в 1996 году. А ведь пятнадцать лет – срок очень немаленький. Заключённые, отмотавшие такой срок в колонии – как правило, не могут социализироваться в изменившемся обществе. Для российских же левых оно, судя по видимому, остановилось. Зюганов всё также баллотируется в президенты, Тарасов всё также пишет очередной призыв к городской герилье – всё также леча за государственный счёт, совместно с большинством леворадикалов 80-х, свой отравленный в спецпсихлечебницах организм, и сочиняя в своём «Центре новой социологии и изучения практической политики “Феникс”» про леворадикалов современных статейки и целые монографии. Всё также вызывающие у этих леворадикалов лишь унылую отрыжку, а у оперов из ЦПЭ – неподдельный интерес. Развитие российской левой мысли способно опровергнуть все слухи об «ускорении времени» благодаря Интернету и скоростным электропоездам. Ведь с момента написания Марксом в 1844 году своих «Экономическо-философских рукописей» (до этого с наукой экономикой он был незнаком совершенно) до публикации им книги «К критике политической экономии» (пусть и довольно тонкой) прошло не 15, а 13 лет. Большая часть которых прошла в разъездах по «научным конференциям»… разе что с клопами в лондонских углах, похоронам своих детей и нервных срывах жены, урождённой баронессы фон Вестфален – вынужденной есть тот самый хлеб с квасцами и тот самый картофель, что так красочно описан на страницах «Капитала» как удел нищих, а вовсе не аристократических жён гениальных учёных. И если Александр Тарасов способен дать что-то – о чём каждый раз заявляет с апломбом, которого бы хватило на один «Капитал», десяток «Что такое “друзья народа”…» и сотню-другую «Что делать?»; если он не только считает себя отличным от бесплодных догматиков из КПРФ и РКРП, но и действительно отличается от них чем-то существенным – то пусть даёт, и поскорее.

продолжение